О проекте | Редакция | Контакты | Авторам | Правила | RSS |  

 

 

 

Супербестселлеры XVIII века, от которых все сходили с ума

 


В XVIII веке произошла так называемая читательская революция: люди стали читать намного больше и делали это повсеместно. Рассказываем, как европейцы из-за книг не спали до утра, испытывали сердечные боли и топились в прудах.

Фрагмент картины Жана Оноре Фрагонара «Молодая читательница», 1769. Национальная галерея искусства, Вашингтон
Фрагмент картины Жана Оноре Фрагонара «Молодая читательница», 1769. Национальная галерея искусства, Вашингтон

Жизнь в Европе в XVIII веке сильно отличалась от нашей, и разница эта заключается не только в ношении напудренных париков и широких юбок. Тогда спали ночью в два приема (а в промежутке могли ходить друг к другу в гости), считали загар отвратительно некрасивым, а кофе — скорее успокаивающим, чем бодрящим напитком. Вместе с тем это была эпоха больших переломов и зарождающегося технического прогресса: люди впервые оторвались от земли на воздушном шаре, а посреди болот возникали самые прекрасные города на свете. Глобальные изменения постепенно затрагивали все стороны жизни, в том числе литературу и чтение.

Люди стали больше читать

Именно в XVIII столетии европейское население увеличивалось самыми быстрыми темпами со времен Римской империи, и, что еще важнее, среди этого населения появлялось все больше грамотных людей. В разных странах, конечно, было по-разному: в Швеции читать и писать умели почти все взрослые, а во Франции — меньше половины. Рост благосостояния позволял тратить деньги и время не только на работу, и простые люди начали задумываться о досуге. 

Одновременно впервые по-настоящему массовым стало печатное книгоиздание. Теперь это был не удел самоотверженных одиночек, а быстро развивающийся рынок с очень серьезными прибылями и высокой конкуренцией. В 1765 году каталоги крупнейшей книжной ярмарки Европы в Лейпциге (она проводилась еще с XVII века) содержали всего около 1 400 наименований — на порядок меньше, чем в любом нынешнем книжном магазине. Но к концу века эта цифра лишь чуть-чуть недотягивала до 4 тысяч — почти трехкратный рост за 30 лет.

Лейпцигская книжная ярмарка, 1800. Источник: semanticscholar.org
Лейпцигская книжная ярмарка, 1800. Источник: semanticscholar.org

Эти процессы привели к тому, что историки называют читательской революцией XVIII века. Образованные мужчины и женщины начали читать заметно больше книг на самые разные темы. Если в Средние века даже имевшие доступ к библиотекам интеллектуалы редко прочитывали хотя бы сотню произведений за целую жизнь и были вынуждены их постоянно перечитывать, то читатели Нового времени столкнулись с проблемой выбора из практически необозримого числа вариантов.

Книг вдруг стало столько, что нельзя было даже надеяться ознакомиться со всеми. Привычная всем нам ситуация, когда сначала читаешь исторический роман, завтра берешься за научпоп про изменение климата, а послезавтра листаешь альбом по искусству, шокировала общество, привыкшее веками изучать только Библию и множество комментариев к ней. Вот что (с явным неодобрением) писал в 1796 году священнослужитель Иоганн Бейер:

«Читатели и читательницы вставали и ложились с книгой в руках, не выпускали ее из рук за столом, клали рядом с выполняемой работой, брали с собой на прогулку, не в силах оторваться от чтения: не успев дочитать одну книгу, они уже брались за другую. <…> Ни один курильщик, ни один любитель кофе или вина, ни один игрок не могли быть привязанными к своей трубке, чашке кофе, бутылке вина, игральному столу, как эти, жадные до чтения люди, — к своему чтению».

Если вы думаете, что герр Бейер преувеличивает, то вот прямое свидетельство жертвы этой мании — философа и писателя Жан-Жака Руссо:

«От моей матери остались романы. Мы с отцом стали их читать после ужина. Сначала речь шла о том, чтобы мне упражняться в чтении по занимательным книжкам; но вскоре интерес стал таким живым, что мы читали по очереди без перерыва и проводили за этим занятием ночи напролет. Мы никогда не могли оставить книгу, не дочитав ее до конца. Иногда мой отец, услышав утренний щебет ласточек, говорил смущенно: „Идем спать. Я больше ребенок, чем ты“». Книжки для крестьян
Немецкие народные сказки, опубликованные знаменитыми учеными-филологами братьями Якобом и Вильгельмом Гримм. Вильгельм Гримм, Якоб Гримм «Сказки»
Немецкие народные сказки, опубликованные знаменитыми учеными-филологами братьями Якобом и Вильгельмом Гримм. Вильгельм Гримм, Якоб Гримм «Сказки»

Нужно понимать, что тогдашнее умение читать совсем не всегда подразумевало грамотность в нынешнем понимании. Например, были так называемые дикие читатели, которые могли читать и понимать лишь общий смысл (но не детали) более или менее длинных историй. В Германии и Франции печатались отдельные серии тоненьких книжек, которые крестьяне могли прочитать дома у очага или даже во время работы в поле. Было принято выбирать наиболее образованного работника, чтобы он озвучивал или, по крайней мере, пересказывал написанное остальным. Простые сюжеты, ясные конфликты, счастливый финал — в общем, точно не повести Вольтера или трактаты Монтескьё.

Кроме того, при всей радикальности изменений, случившихся в книгоиздании, распространенность печатного слова все же не была повсеместной. Еще в конце следующего, XIX века фольклористы собрали несколько десятков версий «Красной Шапочки» из разных уголков Франции, на которую не оказали никакого влияния литературные версии этой сверхпопулярной сказки — рассказчики просто никогда не брали в руки сборники Шарля Перро или братьев Гримм.

И тем не менее большой выбор книг позволил читателям XVIII века войти в очень плотный контакт с текстом, когда они примеряли на себя роли несчастных влюбленных или удачливых авантюристов, населявших страницы тогдашней литературы. Лучше всего это видно по реакции читателей первых европейских бестселлеров.

Бестселлеры XVIII века

«Памелу, или Награжденную добродетель» (1740) Сэмюэла Ричардсона сейчас помнят, пожалуй, только историки литературы, хотя когда-то ей зачитывались без преувеличения целые поколения. Дочка небогатых родителей, Памела Эндрюс устраивается служанкой к благородной даме, проявившей к ней участие. На смертном одре дама завещает своему сыну, мистеру Б., и дальше заботиться о честной и трудолюбивой девушке. Тот, однако, планирует совратить Памелу и оставить ее при себе любовницей, то есть лишить возможности выйти замуж и обеспечить себе нормальное существование. Мистер Б. осыпает Памелу подарками, одновременно контролируя все ее контакты с внешним миром, но девушка твердо оберегает свою честь и не поддается соблазнителю.

Но дальше Ричардсон совершает совсем непредсказуемый для того времени сюжетный поворот. Коварный мистер Б., пораженный душевной чистотой служанки, идет против всех сословных приличий, преображается из искусителя в праведника и делает девушке официальное предложение. Более того, вскоре он оставляет государственную карьеру ради тихого семейного счастья. Добродетель вознаграждена, юноши и девушки в Англии, Франции и России проливают благодарные слезы и осыпают автора письмами, призывая написать продолжение (хотя в реальности такая история вряд ли могла произойти из-за классовой пропасти между героями).

Иллюстрация Джозефа Хаймора к книге Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель», 1762
Иллюстрация Джозефа Хаймора к книге Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель», 1762

Роман Ричардсона вызвал волну подражаний и переосмыслений, подарившую мировой культуре и более известные книги, например «Юлию, или Новую Элоизу» (1761) уже упоминавшегося Жан-Жака Руссо. «Юлия», вероятно, вообще стала самой популярной книгой XVIII столетия: с момента выхода и до конца века она выдержала более 70 изданий — цифра и сейчас ошеломительная, а для времени, когда каждую страницу набирали вручную, и вовсе немыслимая.

Это история прекрасной девушки Юлии и доброго юноши Сен-Прё, только на этот раз с переменой ролей: он нищий наемный учитель, она аристократка. Между ними разгорается страстный, но совершенно невозможный роман. Они будут сходиться и расставаться, он отправится в кругосветное путешествие, она выйдет замуж за другого, но перед смертью признается, что любила только его. Семьсот страниц сплошных чувств, иногда перемешанных с философскими размышлениями об устройстве общества, принесли Руссо если не бессмертие, то очень громкую славу, а имена главных героев мгновенно стали нарицательными. 

Луи Франсуа, армейский офицер в отставке, писал Руссо о своем опыте чтения «Юлии»: «Она свела меня с ума. <…> Никогда ранее не проливал я столь радостных слез. Чтение так сильно повлияло на меня, что, думаю, я бы с радостью умер в этот возвышенный миг». А вот признания аббата Кааня, читавшего некоторые пассажи до десяти раз: «Поневоле ловишь ртом воздух, поневоле бросаешь чтение, поневоле пишешь Вам, что тебя душат чувства и рыдания». Некто Ж.-Ф. Бастид писал, что книга чуть не свела его с ума и уложила на несколько дней в постель, а маркиза де Полиньяк жаловалась на вызванную сценой гибели Юлии сильнейшую сердечную боль. Подобных сообщений до нас дошли сотни — Руссо, то ли из тщеславия, то ли из искренней симпатии бережно сохранял всю корреспонденцию с поклонниками. 

Вид на деревню Кларан в Швейцарии, которая упоминается в книге Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза». 1780
Вид на деревню Кларан в Швейцарии, которая упоминается в книге Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза». 1780

В этом контексте, кстати, куда понятнее делаются строчки Пушкина о Татьяне:

«Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли все;
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона и Руссо».
«Недомолвки и закоренелые предубеждения больше вносят в мир смуты, чем коварство и злоба» Иоганн Вольфганг Гёте «Страдания юного Вертера»
«Недомолвки и закоренелые предубеждения больше вносят в мир смуты, чем коварство и злоба» Иоганн Вольфганг Гёте «Страдания юного Вертера»

Круг чтения Татьяны составляли книги, к пушкинскому времени уже устаревшие, слишком сентиментальные и требующие от читателя полного погружения в фиктивный мир. Их столкновение с любителем ироничного романтизма Онегиным не могло завершиться ничем хорошим.

Волна фанатичного обожания отдельных книг и авторов не спадала еще долго. Место Руссо вскоре занял Гёте с его «Страданиями юного Вертера» (1774), историей самоубийцы, которая якобы породила волну суицидов по всему миру и ввела среди молодых людей моду на костюм с синим верхом и желтыми брюками.

О бедной Лизе и первых читательских клубах — в продолжении в Bookmate Journal
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте

Новости партнеров

 
Сегодня в СМИ